9news (9news) wrote,
9news
9news

Как вывозили останки Стуса, Литвина и Тихого из Гулага: рассказывает соорганизатор перезахоронения

 Как вывозили останки Стуса, Литвина и Тихого из Гулага: рассказывает соорганизатор перезахоронения диссидентов Владимир Шовкошитный
Как вывозили останки Стуса, Литвина и Тихого из Гулага: рассказывает соорганизатор перезахоронения диссидентов Владимир Шовкошитный

К 30-й годовщине перезахоронения в Киеве политзаключенных советского режима поэта Василия Стуса, правозащитников Юрия Литвина и Олексы Тихого Радио Свобода записало воспоминания организатора зарубежной части перезахоронения – писателя и издателя, соавтора текста Декларации о государственном суверенитете Украины –Владимира Шовкошитного.

– Вот, вы знаете, это все абсолютно параллельно, сначала семья Василия Стуса – жена Валентина и сын Дмитрий – связавшись с Владимиром Тихим (сын Олексы Тихого – ред.), потому что Николай жил в Москве, а Володя здесь, в Киеве, и сейчас живет, решили что надо перезахоронить, а потом друг другу говорят: «Слушай, ну вот мы как-то еще при силе, а в Юрия Литвина мама одна-единственная, ей никто, кроме нас, не поможет, ну давайте все три попробуем перезахоронить».

А у Станислава Чернилевского возникла идея снять фильм о Стуса, о его жизни. И тут этот эпизод о перезахоронении лучше сюда ложится. Мне звонит Борис Савченко с киностудии, который меня знал по фильму «Порог» , и говорит: «Володя, а ты не хочешь принять участие в перезахоронении, в фильме про Стуса?». Я, не спрашивая в каком качестве, говорю: «Хочу».

Я на ту пору прочитал 5 стихов Василия Стуса, и они меня поразили сразу. Я понял, что это не Винграновский, не Драч и Павлычко, а это нечто особенное, это символ шестидесятничества и предсказатель будущего.

Первое слово, первый стих «Памяти Аллы Горской»: «Яровой, а не рыдай». Вот это и является моим кредо. От того, что душа рыдает, от того, что мы клянем темноту, ничего не меняется. Душа имеет яріти. Не клясть темноту надо, а свечку зажечь – и станет светло.

«Были КПСС, КГБ, ГУЛАГ, но империя уже шаталась»

– Это был 1989 год, шла «перестройка», но империя еще существовала, уже шаталась понемножку, но были еще столбы той империи. Были КПСС, КГБ, иначе назывался, но еще существовал тот самый ГУЛАГ.

Сама тюрьма (лагерь для политзаключенных ВС-389/36 в селе Кучино Чусовського района Пермской области СССР), где умерли Стус, Тихий и Литвин, на то время уже была закрыта, но последние только осужденные вышли на свободу.

Тогда они еще до конца не понимали, «какого джина выпускают из бутылки», где «джиннов» держали. В этом случае – в пермской земли. Ведь мы не просто привезли три тела в Украину, мы привезли Стуса, Тихого и Литвина. Был прямой запрет перезахоронения

Тогда это еще было запрещено. Был прямой запрет во всех их циркулярах по так называемой пенитенциарной системе. Было записано, что запрещается перезахоронение, особенно «политзеков», если они не отсидели и не відлежали после смерти назначенного им срока.

Маразм полный, но они боялись даже мертвых.

И знаете, учитывая то, что происходит сегодня в России, то сделать такое сейчас – перезахоронить политзаключенного – однозначно было бы невозможно.

Я все связи с людьми в России прекратил. Там из всех, кто принимал участие в перезахоронении политзаключенных, остался один вменяемый человек Михалев, тот, что был главным редактором газеты «Чусовской рабочий». Затем он был директором музея репрессий в Чусово. Он единственный из всей России.

Я был президентом международной организации «Союз Чернобыль», куда входили десятки тысяч людей. Точно тысяча людей знакомых и приятелей у меня в той стране была, а остался один.

Почему? Все очень просто. До меня классики сказали, что весь «демократизм русской интеллигенции заканчивается там, где начинается украинский вопрос». Тогда вопрос не стоял как украинское, тогда для них стоял вопрос перезахоронить диссидентов и КГБ который ожесточенное сопротивление оказало.



Вместе со Стусом сидел монархист Леонид Бородин, он последний видел Стуса живым. И именно ему Стус, уходя, сказал, что объявляет голодовку. Леонид его спросил: «На сколько?» Тот говорит: «До конца».

Надо отдать должное Бородину – до последних дней, если его спрашивали о Стусе, он говорил только с уважением, хоть они были непримиримые оппоненты. Бородин – за «единую, неделимую царскую Россию», а Стус был за независимую Украину от России. Но Бородин очень уважал Стуса.

И что произошло сейчас? Ничего. Они остались такими, как были. Где надо поговорить о демократии вообще – можно, но как только начинается разговор об украинской демократии, назовите мне хотя бы одного россиянина, кто бы остался в сознании.

А я вам называю: Андрей Макаревич, по крови не совсем русский; Лия Ахеджакова, как понимаете, тоже не совсем русская по крови; Олег Басилашвили и наш одессит, который до самой смерти не воспринимал этой агрессии – Сергей Юрский. А других нет.

Демократический взгляд на вещи вообще завершается, как только звучит «Украина», потому что был Киев – «мать городов русских, а хохлы забрали».

А тогда – тогда это еще была одна страна, которая жила по инерции по старым законам.



«Артподготовка титулами»: секретари творческих союзов, депутаты СССР

Был неписаный закон таков: если у тебя есть цель и ты к кому-то обращаешься, то это влияет.

И вот я решил заручиться поддержкой «людей с титулами». Потому перед тем мы поехали без такой «артподготовки» – и ничего не получилось. Я не готовил тот первый визит. Мне сказали, что все договорено и надо ехать в Пермь. Я туда прилетаю, это был конец августа – начало сентября, а договоренностей нет, и еще и сообщают, что у них эпидемия сибирской язвы. Поэтому во второй раз я взялся за организацию и сделал эту «артподготовку как артиллерийский разведчик первого класса», чтобы заручиться поддержкой «людей с титулами».

Чтобы получить квич санэпидемстанции Чусовського района Пермской области, я пошел к...директора киностудии имени Довженко.

Тогда директором был Николай Мащенко (директор киностудии имени Довженко в 1986-2003 годах – ред.) – знаменитый режиссер, лауреат государственной премии СССР, Шевченковской премии, народный артист СССР. Он был очень знаменитым, ведь снял «Как закалялась сталь».

И вот я пошел к нему, но в штате киностудии имени Довженко я не был.

Мы специально, чтобы удалось снять фильм о Стусе, организовали студию «Галфільм», на которой, если я не ошибаюсь, ничего, кроме этого фильма, и не было больше снято. Да и студии как таковой не было, ни оборудования, ничего. Львов выбрали, потому что в 1989 году он был значительно патріотичнішим, чем Киев

Львов выбрали, потому что в 1989 году он был значительно патріотичнішим, чем Киев, там было больше тех, кто мог воспринять миссию, оценить, о чем идет речь. Поэтому я как директор картины «Просветлой дороги свеча черная» ездил отчитываться в Львов. Но при этом мы были в Киеве на студии Довженко, и все делали там.

Мащенко меня знал как главного героя и соавтора сценария фильма, который снимался у него на студии – ленты «Порог» о Чернобыле.





На этом фильме плакали все. И когда мы на экране вставали, чтобы помянуть минутой молчания тех ребят, которые погибли, зал вставал. Так было по всей «совдепии»: встаем мы в кадре – встает весь зал.

И вот, захожу я к директору киностудии имени Довженко Николая Мащенко и говорю, что надо получить разрешение санэпидемстанции Чусовського района Пермской «губернии» на эксгумацию Стуса, Литвина и Тихого.

Он говорит: «напиши письмо», а я: «уже Написал». Он читает, а там уже и подпись Мащенко есть со всеми титулами. И он так хитро говорит: мол, директор то фильму я, а я ему отвечаю, что «да», но «вы директор киностудии и большой человек, которого все любят и знают».

Уговариваю его, объясняю, что если письмо подпишет народный артист, лауреат того и сего – все испугаются и дадут разрешения.

То был чудовенний письмо-ходатайство к этой эпидемстанции: «Киевская киностудия имени Довженко собирается прославить Пермскую область. Не планируется ли у вас на ноябрь месяц какой эпидемии, например, сибирской язвы, потому что мы планируем большую экспедицию».

И таких ходатайств на каждое разрешение от других людей с титулами я собрал много.

Тогда был съезд народных депутатов Советского Союза, то я пошел к тем, кто от нас там был – до Бориса Олейника, покойного теперь уже, увы, покойного уже Михаила Беликова, он был первым секретарем Союза кинематографистов, и до Юрия Щербака.

Запасся я письмом и от Юрия Мушкетика (ветеран Второй мировой войны, писатель – ред.). Он не был депутатом, но был председателем Союза писателей Украины.

7 ноября 1989 года я выехал в Москву поездом, приехал и за один день 8 ноября обежал всех еще там. Взял ходатайство в Союзе писателей СССР, Союзу журналистов, Союзе кинематографистов. Легко взял и мне все подписали, потому что со всеми этими союзами я во время учебы в литературном институте сотрудничал.

Поэтому я имел кучу этих ходатайств. Для каждого «клерка» был отдельный лист, к каждой структуры по несколько ходатайств: чтобы санэпидемстанция не вмешивалась; чтобы помогла милиция, а к спецкомбината, чтобы изготовить гробы, аж три депутата Союза подписали ходатайство.

И это все для того, чтобы перевезти три тела в Украину!

КГБ, майор Ченцов и «чай с лимоном»

На ликвидации (ликвидация последствий аварии на Чернобыльской АЭС – ред.), я даже помню тот день и время, когда я потерял чувство страха.

Когда я сейчас анализирую, через 30 лет после тех событий, как я себя тогда вел с «органами», то скажу так: как полный придурок.

Представляете, заходит «чижик» такой, 32 года, к начальнику КГБ Чусовського района майора Ченцова... А это та падлюка, которая уничтожала Василия Стуса. Это называлось – «вести заключенного».

Вот он и вел «заключенного» Стуса, и именно он уничтожил «Птицы души» – последнюю книгу Василия Стуса. А это было, по словам Василия Овсиенко, около 300 переводов и около 300 оригинальных текстов.

Это огромная книга – я абсолютно убежден – лучших стихов Василия Стуса. Ибо если просмотреть динамику, как развивался Стус как поэт, то у него от первого сборника и до последней мощный взлет.

Стус не был «рожден поэтом», он «другонароджений поэт». Он сам писал, что «поэтом себя не считает», если бы судьба была не такой тяжелой, он бы стихов не писал.

Первенец потом был Николай Винграновский, Стус –другонароджений, но гениальный поэт. И именно ему суждено было стать символом шестидесятничества, ибо его слово и его чин ни в чем не расходились.

Поэтому, я прилетел туда где-то 9 ноября, а это уже 13-то – и я должен был вызвать ребят, чтобы 15 ноября они прилетели. Это две группы. Киногруппа и группа волонтеров, которые нам должны помочь эксгумировать, откопать тела. Потому что киногруппа это только те, кто снимает, звук записывает, освещает и так далее. С киногруппой – я директор и Стас Чернилевский – режиссер. Прочие привлеченные в самом процессе съемки.





И захожу я к майору Ченцова, а он начинает меня водить, как говорится, от Понтия к Пилату, и посылать то туда, то туда... Я ему говорю: «Если я не посылаю в Киев вызов к киногруппы и группы волонтеров, то послезавтра во всех газетах и журналах творческих союзов Украины, творческих союзов СССР, во всех газетах и журналах украинской диаспоры в Европе, Австралии, Канаде и США выходит статья с одинаковым названием «Майор Ченцов – главный враг перестройки».

Надо было видеть, как «упала нижняя челюсть» майора Ченцова! Потом он себя контролировал и прошипел: «Вы знаете, как это называется?! ». Я говорю: «Зна��, шантаж». «А вы знаете, что за такое бывает?!». А я говорю: «Знаю, но оно того стоит. Как видите, я к вам пришел один и без оружия». А он: «Вот-вот. И Стус так говорил». Я спрашиваю: «Вы мне намекаете на судьбу Стуса? Так я бы не пришел, если бы не был готов», – его здесь «перекособочило» просто.

А «морда» этого Ченцова настолько ничем не примечательная, как это только может быть у настоящего кдбіста – «одна из толпы». Вот он встает, видно, что с собой борется, но сгребает со стола все эти ходатайства, удостоверения, имеющие отношение к всех союзов, которые я перечислил, и идет.

И стена за ним закрылась, то есть дверей нет, и ручки нет.

Остался я и огромный стол на всю эту комнату, за которым с каждой стороны легко по 10-12 человек могли бы сесть.

Проходит 10, 15, 20 минут. Нет моего майора Ченцова. Между лопатками побежал неприятный такой холодок, хотя страха не было как такового. И вдруг открываются в той стене дверь и заходит «черный человек»: черные глаза, черные брови, черные волосы, черный костюм, черный гольф под шею и черная-черная аура вокруг него. А в руках поднос с підстаканником, как разносят в поездах. В нем стаканчик и торчит ложечка. «Чай с лимоном!» – говорит. Там никакого лимона на весь Урал в 1989 году не было!

Я так на него смотрю – чай с лимоном!. Слушайте, там никакого лимона на весь Урал в 1989 году не было! Я ему говорю: «Отведай из моего кубка». Он спрашивает: «Что вы себе позволяете?, – а я говорю – Все!».

Тут пришел Ченцов и вернул документы. Говорит, что «мешать нам не будут, только помогать». Я говорю: «Моя профессия после літінституту – литредактор. Редактируем ваш текст: Мы вам мешать не будем и точка. Дальше продолжения не надо». Но это продолжение было – и там, и здесь в Киеве.

В Киеве в Борисполе был кагэбист Владимир Ушенко, который должен был эту сделку срывать. И об этом он пишет в книжке, которую я ему выдал где-то в 2012 или 2013 году. Он таки «исповедь слуги сатаны» написал и там об этом есть. Ну, но им не удалось нас остановить, а нам удалось сделать задуманное.



Забор гробов, пробитые колеса и «был ли мальчик»

Почему я тогда так с ними говорил? Потому что это уже был такой момент, что они меня уже довели... Мне до этого пришлось уже самому обивать полтора гроба цинком, потому что приходил кагебист и гулагівець и проломили голову тому татарину, который имел те гробы обивают. Я принялся оббивать сам – успел две, а третью не успел. И сыновья Олексы Тихого сами делали гроб для отца, для эксгумации.

А 17 ноября, когда уже приехали забирать гробы со спецкомбината – а они не отдают! Не отдают мне мною же сделанные гробы! Я им заплатил, сам их сделал – и не отдают!

Никогда не забуду этого «кадра» – главного инженера этого спецкомбината. Он от меня убегал то на совещание, то сюда, то туда... Я его ловил, а поймал только тогда, когда специально спрятался, а он подумал, что я уже сдался и поехал. А я захожу, закрываю за собой дверь, ключ у него изнутри, не успел закрыться, а я поворачиваю ключ и говорю: «Или отсюда мы выходим оба, я – с документом, или я отсюда выйду сам». Его фамилия было Карцев, и он дрожащей рукой подписал мне документ.

Машину я оплатил, все документы есть, взяли мы те гробы, выезжаем за Пермь, а там стоит задрипанное, заброшенное КПП. Вижу, что «последний сержант сдох там лет 12 назад». Человеческим духом там давно и не пахло, вдруг на нем – куча офицеров.

И среди них один очень примечательный тип. Тогда были такие мужские ботинки – «рюмочка» на каблуке. И когда нам не отдавали гроба, то там бегало человек в спортивном костюме с лампасами и в этих «рюмочках».

Я его на КПП увидел и говорю: «Мужик, ты неправильную прическу носишь». Он спрашивает: «Как это?» А я говорю: «Не зачісуй вверх, зачісуй на лоб». Он спрашивает: «А почему?» – «Буквы видно». «Какие буквы?» – спрашивает, а я говорю: «КГБ». Его это взбісило.

Вот они нас остановили, документы в порядке, то они начинают проверять люфт руля. Машина «ГАЗ-51». Я в такой машине вырос. У меня папа был шофером.

Говорят: «Люфт превышает допустимые нормы». А я говорю: давайте остановим десяток машин, если хоть в одном меньший люфт, мы никуда не едем.

Пока мы с ними люфт проверяли, подходит водитель Валерий Сидоров и говорит: «Посмотри на задний борт». Смотрю, а два задних и одно переднее колесо «сидят на ободах». Я им говорю: «Зачем вы прокололи колеса?!».

У нас одна запаска. Ставим по одному колесу на ось и намерены ехать. Впереди 240 километров гормами. Это Урал, то есть на самом деле направление, а не дорога, но делать нечего. Но они нам говорят, что мы не можем ехать, потому что «совершили дорожно-транспортное происшествие».

Спрашиваю: «А какую?», а они : «Вы мальчика сбили». Я спрашиваю: «Где и когда?». А мы сидим в этой их «псарне» и над головой этого опера карта Перми висит, а то, что со мной разговаривает – напротив меня.

Спрашиваю: «На какой улице?!». Он так глядь надо мной на карту, откуда я ехал. А главная улица Красногвардейская там – вот он и говорит: «На Красногвардейской».



«Мальчик пострадал?» – спрашиваю? «Насмерть», – отвечают. «А был ли мальчик?», – спрашиваю я их, но они, похоже, с классикой не очень дружили.

Говорят, что мы должны вернуться, они нас проведут в Дзержинский районный отдел милиции оформлять протокол, задержания и так далее. И начинают прогревать машину. А на улице где-то минус два градуса, машины при такой температуре не прогреваются. Они еще не успели в них остыть. И они прогревают 40 минут. Потом начинают этапировать нас обратно.

А нам на 14 час надо быть уже там, надо проехать 240 километров, и уже должны быть раскопаны могилы. Мы должны приехать с оцинкованными гробами, переложить тела а нам тут «дело шьют», на минуточку, «сбили насмерть мальчика».

И вот во��и нас на первой передачи ведут, как преступников, спереди, сзади. Пока мы ехали, я дал телефоны водителю Валерию и говорю, чтобы он сбежал, как только приедем и остановимся. Потому что им нужен я, а не он. Прошу его всем перезвонить и рассказать, что произошло. А это же еще мир без мобильных телефонов, перезвонить – это целое дело. Мы договорились, что перезвонят Стасу Чернілевському, чтобы передали на кладбище. Чтобы перезвонили Борису Олейнику Юрию Щербаку, Михаилу Беликову.

Мы подъезжаем во двор, Валера сразу ник-ник и ушел. Меня заводят. Капитан на букву «Ч», от слова черный, чернота», что-то такое. Я ему говорю, что «объявляю сухую голодовку до конца». Это первые мои слова. А у нас была такая договоренность, что если здесь что-то, то Стас с командой на кладбище так же объявляют сухую голодовку до конца.

Этот капитан смотрит на меня какими-то виноватыми глазами и говорит: «Вы знаете, я должен принести вам извинения. Произошла ошибка, это был не ваш автомобиль». Я говорю: «Если вы это называете ошибкой, то я принимаю ваши извинения, но не прощаю. Да и история вам не простит».

Разворачиваюсь, иду туда. Валера выглядит где-то из-за дерева, никому не дозвонился. Говорю, что можем ехать. Эксгумация

Не знаю, далеко ли доедем, но едем. И доехали...Приезжаем, уже темно-черно на кладбище, все ребята замерзли. Раскопаны, гробы с телами Стуса и Литвина. А Тихий умер в областном госпитале и его сыновья выкапывали там, привозили в аэропорт.

Приезжаю, смотрю, вокруг парней бегает «черный человек» – и, что «чай с лимоном». Я спрашиваю Стаса Чернилевского, а «что это за подлец»? Он в штатском, я мог его называть как угодно. Он говорит, что это оперуполномоченный райотдела внутренних дел. Я уже тех оперов всех знал за эту неделю, потому что со всеми говорил.



Я говорю: «Ну что, опер, «чай с лимоном?». Он только вжух, в темноту, и исчез. Больше не появлялся, а до этого «пил кровь» из ребят несколько часов, говорил, что их посадят за надругательство над могилами, потому что документы все же у меня, а у них нет, а они копают формально без разрешения.

А еще было такое, что перед этим всем, когда я уже заснул свободным сном человека, которая все сделала, и в моем дневнике уже вычеркнуты все пункты подготовки и на следующий день я должен был встречать съемочную группу и волонтеров. И снится мне такое: вдруг появляется плакат «Комсомолец, ты записался добровольцем?», а потом с того плаката смотрит на меня своим страждущим и незлым лицом Василий Стус с обложки «Палимпсестов».

А я никогда не организовывал никаких похорон до этого, не говоря уже о перезахоронении. И тут мне доходит: как переводить тела, которые пролежали четыре-пять лет, из деревянного гроба в цинковый? А если в наших руках все рассыплется?

Нельзя этого допустить. И мне вдруг приходит мысль: купить плотного материала, накрыть телом, перевернуть деревянный гроб, подложить под спину, переложить в цинковый гроб, не касаясь тела. Это было прозрение...





А это же СССР во всей красе – на всем Урале плотного материала найти было невозможно. А тут я приезжаю в областную Пермь, захожу в первый же магазин, смотрю – лежит свиток широкого, плотного рушникового вафельного материала. Выходит женщина, спрашиваю, этот материал выдержит где-то 80 килограммов. Она говорит, что выдержит 200 килограммов легко. Я покупаю, чтобы на все три гроба хватило этого материала.И это помогло нам перевести тела. Была такая сила, которая вела и занималась нами!.

Поэтому, после того как исчезло то несчастье, черный человек «чай с лимоном». Все раскопано, уже ребята подложили под гроба веревки.

Кстати, ничего не было, эти веревки, лопаты я должен все купить, выискивать. Я договаривался с этими пайщиками, которые затем запаяли. Я тех ребят нашел на заводах. А это же ночью, им пришлось почти до самого утра с нами не спать.

Итак, первым мы поднимали гроб Василия. Я посмотрел, сухой грунт. Подняли на гору и перед тем как открывать, я отвел в сторону сына – Дмитрия Стуса. Ему шел только 21 год, а я не знал, что мы там увидим.

Открывали Олег Покальчук, Станислав Чернилевский и я. Еще кто-то был из волонтеров, но топор была одна, поэтому мы по очереди.

Открываем, светят прожекторы от кино - и видеокамеры. Валерий Павлов был видеооператором.

Я смотрю на лицо и вижу это лица, которым смотрел на меня Стус с лицом из «Палимпсестов», когда хотел спросить, все ли я сделал, что надо. Я его опознал.

Я сразу сказал, что это Василий Стус. Я его живого не видел, но он . абсолютно не изменился. Взгляд зафиксировал рубленую рану в Стуса на виске.

Взгляд зафиксировал рубленую рану у него на виске. Кожа была разбита и было впечатление, что на ней кровь. Потом смотрю, должны быть руки на груди или на животе скрещенные, свеча или хлеб. Ничего этого нет и рук нет. Руки виструнчені вдоль по швам.

Дмитрий подходит, смотрит и говорит: «Да, это папа!».

Стус мумифицировался. Он пролежал 4 года 2 месяца, видимо, 13 дней. Никакого тления нет. Просто высохла кожа как пергамент. Абсолютно не изменились черты, я его узнал по фотографии.



Далее, нужно переложить останки. Для этого надо накрыть этим вафельным материалом и переворачивать. А то не высыпалась стружка, надо підтикнути этот материал вдоль тела.

И вдруг слышу, что хрустнуло. А слепят прожекторы от съемочной аппаратуры, это ночь, я не вижу, что делаю. Смотрю, на левой руке Стуса застыл відчепиреним мизинчик и когда я підтикав материал, надломилась последняя фаланга.

Я смотрю туда, за моим взглядом «пошел» и прожектор, а там хрусталик блідочервоного цвета. Волосы у меня на голове подняло ту белую форнобильську шапочку.

Я всем «чернобыльские делай» привез – перезахоронение мы делали в белых одеждах, в г��спіраторах, ведь мы наверняка не знали есть там какая-то эпидемия или они придумывают.

И вот этот чернобыльский чепчик лезет вверх у меня ан голове я понимаю: «Это капля крови. Это Стусова кровь».

А я же поэт – мысль в голове пролетает: это последняя капля Стусовой крови, которую он отдал за Украину.

Я себе сам говорю, что если от меня судьба будет требовать такого чина, я должен. Молча, сам себе без никакого пафоса. Если такой поэт даже не за Украину, а за мечту о Украину, отдает жизнь, значит Украина того стоит

Я себе думаю, что если такой поэт даже не за Украину, а за мечту о Украину, за фата-моргану отдает жизнь, значит Украина того стоит. Эта миссия кардинально изменила жизнь всем нам, кто был задействован.

Валерий Павлов, ни одного русского слова после этого захоронения, не сказал. Все, кто там был, киевляне, или точнее «кієвлянци», потому что это 1989 год, «совдепия», и мы летим обратно, едем в автобусе, а все говорят на украинском языке. Для всех это было эмоциональным шоком.

Так вот, перевели мы Стуса, несем. Незапаяну гроб положили в специальный ящик для этой цинковой гробу. Загрузили в кузов. Запаивали мы уже гробы в гараже.

Идем поднимаем гроб с Юрием Литвином. Оттуда вода течет. Мы немного подняли, подождали 15 минут, пока сольется.

Стус и Литвин лежали почти рядом, через одну могилу. Между ними лежал армянский правозащитник. По моим нынешним данным, на то время его уже там не было. Есть версия, что его тело армяне забрали, тихегько вывезли и перезахоронили.

Юрий Литвин покончил жизнь самоубийством. Он прожил 49 лет, а общий срок у него был 47 лет. Это был русскоязычный поэт, несколько стихов написал на украинском. Он был абсолютно честный человек. Это диссидент в чистом виде, борец за права человека.

Поэтому, гроб Литвина в воде. Мы поднимаем – 15 минут течет жидкость. Я отвел женщины и Дмитр в сторону – и хорошо сделал, ибо то что мы увидели, когда открыли гроб, мне пол года не давало спать.

Не было там вечной мерзлоты. Сухой песок был в могиле Стуса и вода была в могиле Юрия Литвина. Несмотря на то, что это уже 17 ноября и где-то около восьми градусов мороза

Поэтому. мы их собрали и вернулись в Чусову. Я отпустил киногруппу, ребята паяют эти пасчики в гробах, а мы с водителем давай монтировать эти колеса. ,Валера не верил, что нам их кто-то проколол, ибо разве «советская милиция, которая нас бережет», такое может сделать?! Вдруг смотрим – все три колеса проколоты сбоку, не на «подошве», а сбоку, посередине, где удобно хорошо проколоть. Вот красиво и прокололи: все одинаковые дырки, одним и тем же инструментом была проколота. Мы это дело засняли, есть и это в видеоматериалах

Рану на голове Стуса мы тоже сняли. Мы знали эту версию, что его могли убить – от Василия Овсиенко. Там четко видно – рубленая рана. Такая могла быть, если бы выдернуть шкворень, который держит при сне в вертикальном состоянии нары

Я думаю, что эти кадры есть в Валере Павлова, и эти кадры должны быть у Станислава Чернилевского. Потому я подошел к Стасу и сказал, что надо снять. Он режиссер, я только автор сценария. Он – главный человек. Он ответил, что уже сказал. И я видел, что он подходил к Богдану, который был кинооператором, и к Валере Павлова, видел, что ребята снимали. Там четко видно – рубленая рана. Такая могла быть, если бы выдернуть шкворень, который держит при сне в вертикальном состоянии нары, и эти нары упали и ударили.

Мы пытались найти судмедэксперта, я нашел его в Чусово, а он говорит: «Ну ты же понимаешь, я после этого работать здесь не смогу, и нигде, не только здесь, но и в Советском Союзе».

Обещал мне тогдашний такой коллега-поэт и журналист Юрий Беликов, теперь к слову «восхищается тем, что Крым вернулся в родную гавань», а тогда он мне обещал что из Перми кого-то пришлет, но не случилось. И тогда я звоню в Киев, что мы привезем останки, ибо я тогда еще был сам, когда решался этот вопрос. Но никто из Киева не согласился поехать с судмедэкспертов туда.

Так, судмедэксперт тела не осматривал, не удостоверял.

И вот после всего, перед отлетом, у меня был час. чтобы поспать. Я пошел в душ и тут случается у меня вдруг бешеный сердечный приступ. И, не знаю каким образом у меня, спортсмена, в кишенці рубашки оказалась таблетка нитроглицерина. Пожалуй, я взял его, потому что боялся, чтобы вдруг что-то с Овсиенко не случилось.. Потому что для него это были родные люди, а он вернулся и ходил теми камерами, теми коридорами, где он катувався.

И это в фильме видно как он ходил, видно как он нашел в их тайнике Стусов перевод Кіплінгового «Если» – Василевий, оригинальный роскошный, абсолютно шедеврний перевод. И это не был «рояль в кустах». Мы ходим, а Овсиенко говорит: «У нас были места..» и вдруг достает оттуда перевод.

Если бы не этот нитроглицерин, то не знаю я бы вами сейчас говорил.Выпил я его, отдышался, еще безумно болела голова, но я подумал: «ну ничего, уже можно сказать, что главное сделано»

Знаете, когда монтировали этот фильм, монтажницы теряли сознание, и потому мы этих кадров, как например, Литвина, мы не показываем в фильмах. Они есть, но в фильме нет.





И вот мы летим в Киев вместе с Дмитрием Стусом – настолько истощены, потому что трое суток не спали и были в напряжении, когда мы сели в кресло – мы просто вирубилися.

Потом я его спрашиваю: «Дмитрий, «делаем крылья эти и истории»? Отца убили». А он говорит: «Он уже дома. Не делаем». То есть, мы не стали. Были у нас и адвокаты, и юристы, которые могли это все засвидетельствовать, вызвать судмедэксперта, это уже была Украина. Но, знаете, мы уже были под финишем. Я видел истощение моральное Дмитрия, он мальчик еще был, 21 год. Ему хотелось похоронить уже отца, чтобы не таскали его.

Мы же украинцы, мы легко запалюємося и быстро г��римо.

Это была миссия и нас вела высшая сила

Это было нечто невероятное. Все это было бы невозможно, если бы не было высшей силы, которая нас вела.

Я не выгляжу полным отморозком, чтобы в те времена шантажировать начальника КГБ, но если бы я тогда не чувствовал, что это не даст эффекта, я бы этого не делал. Сработало.

Две миссии выпали мне на долю. Обе были победными. И эти миссии были победными для Украины. Первая – перезахоронение Стуса, Тихого и Литвина. А вторая – обретение независимости Украины. Это две победы. Я очень счастливый человек. Не знаю, почему я попал к избранным. Но даже Декларация о независимости, где есть мною написанные строки, принятая в день моего рождения 16 июля.

Больший подарок судьба дала только Левку Лукьяненко. Им написан Акт провозглашения независимости. 24 августа принимает Верховная Рада – это день рождения Левка Лукьяненко.

Так развивались события после возвращения Стуса, что я вспомнил вдруг, как на учредительном собрании Народного руха Украины, а я сидел в первом ряду и записывал весь звукоряд и все выступления, потому звукооператора не пускали, ну а я – участник, я один из организаторов этого Движения и я записываю все это для фильма. И я вспоминаю: выступает польский сенатор, профессор, по фамилии Мокрый. 8 сентября мы только что вернулись с первой нашей поездки, когда нам не отдали тела, вся Украина кипит, но не отдали.

На съезде тоже выступают и говорят: «Движения не отдали!». Выступает Мокрый и говорит: «Польша, Европа и весь мир только тогда поверит что Украина стремится к независимости, когда в Украину, хоть через год, через 5 лет, может через 10 будет вернете тело Василия Стуса».

Я ему кричу: «Господин Мокрый, в этом году!». Он так посмотрел на меня и говорит: «Дай Бог».

А я уже знал, как сделать, что сделать, как эту «артподготовку» провести. Я был абсолютно уверен, что если все сделать правильно, если поставить их перед необходимостью не просто врать, а нарушать их инструкции – они покажутся.

И через 8 месяцев, 16 июля, провозглашаем Декларацию о государственном суверенитете Украины.

Поэтому, вполне очевидно, что Василий Стус – это больше, вніж диссидент, он предсказатель. Народ мой, до тебя я еще верну, чтобы в смерти обернусь к жизни... Василий Стус

Василий Стус был абсолютно сознательным того, что в империи места для Украины нет и места для украинцев – нет и что он сидит только потому, что он украинец.

Он это понимал. И его пророческие слова: «Народ мой, к тебе я еще верну, чтобы в смерти обернусь к жизни...» – они же не просто о том, что он вернется в ту самую советскую Украину.

Стус знал, что его возвращение в Украину станет тем, чем было возвращение в Украину Тараса Шевченко.

Я когда увидел нетленное тело Василия Стуса – у меня все это промелькнуло в голове.

Смотрите, Тарас Шевченко – прожил столько же лет, сколько прожил Василий Стус – 47. И тот и тот умерли на чужбине – в империи и там были похоронены. И того, и того эксгумировали, привезди в Украину и перезахоронили.

Перпоховання Тараса Шевченко 22 мая 1861 года вернуло Украине ощущение обособленности и единства, вернуло Украине национальную идею им и прописанную – «В своем доме и своя правда, и сила, и воля.». Возвращение Шевченко, второй раз после Богдана Хмельницкого, возродило нас как нацию. Это был момент, когда ведущая часть украинцев осознала необходимость иметь собственное государство.



Второй – день перезахоронения Василия Стуса.

Посмотрите, что происходит после перезахоронения Василия Стуса. Во-первых на перезахоронение по данным КГБ УССР собирается 19 ноября от 90 до 110 тысяч человек – целый день, потому что это же в разные моменты.

И эти люди не боятся идти с национальными, на тот момент запрещенными, желто-голубыми флагами. И их столько флагов и людей, что ни КГБ, ни милиция уже не ломает, уже не хватает, уже не забирает. А все уже не боятся. Уже видят, что то просыпается наша мощь.

Читайте еще:

«Чем больше пыток и издевательств, тем больше мое сопротивление системе» – Стус

«Свободолюбство и демократизм характерные украинцам» – Юрий Литвин

Олекса Тихий. Почему донецкий учитель стал «врагом №1» для СССР?

Хранитель памяти. К 70-летию политзаключенного и летописца диссидентства Василия Овсиенко





Tags: ВАСИЛИЙ, ГОД, ГОЛОВА, ГРОБ, ДИРЕКТОР, КИЕВ, ЛИТВИН, МАТЕРИАЛ, НОЯБРЬ, ПОЭТ, РЕБЯТА, СОЮЗ, СССР, ТЕЛО, УКРАИНА, ФИЛЬМ, ЧЕЛОВЕК, ЮРИЙ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments