9news (9news) wrote,
9news
9news

Расстрел за огурец и каторга за кукурузу: истории раскулаченных родов из Сумщины, Хмельнитчины и Ха

 Расстрел за огурец и каторга за кукурузу: истории раскулаченных родов из Сумщины, Хмельнитчины и Харьковщины


Радио Свобода продолжает публиковать истории раскулаченных родов в рамках совместного с Национальным музеем Голодомора-геноцида проекта – «Раскулачивание: как сталинский режим уничтожал в украинское вольное крестьянство». Эти рассказы, вместе с сохраненными фотографиями и архивными документами, в редакцию присылают потомки тех, кому удалось выжить во время организованных Сталиным и Компартией раскулачивания, коллективизации, искусственного голода и массовых репрессий.

Дружные большие семьи, настойчивая совместная работа, а дальше война, насильственная коллективизация, грабежа, выселения, голод, Сибирь, ГУЛАГ, каторга и смерть...Это все есть в подробных показаниях, которые поступили к Радио Свобода. 90 лет с начала массового раскулачивания: как Компартия уничтожила крестьянина-собственника



От: vladimir skripka

Отправлено: 27 февраля 2020 года в 15:27

Кому: Radiosvoboda <Radiosvoboda@rferl.org>

Посылаю воспоминания моего отца – Василия Скрипки Артемоновича (12.02.1909 – 14.11.1997)

Моя жизнь

Сегодня я расскажу, как моя жизнь проходила. Родился я 12.02.1909 года в селе Біловод Роменского района Сумской области.

Знал одного своего деда – отца матери Леонтия Марковича Рогаля. Второго деда – Стефана не знал.

Отец мой – Скрипка Артемон Стефанович, был сиротой. Его малым взяла баба Липіяниха, вырастила его, землю и хозяйство ему оставила. Кто она нам – не знаю. Часть земли он получил от Скрипків – у него были дяди.

Земли было немного. Поженились они с моей матерью – Рогаль Феодосией (Хведошкою) Леонтіївною, 1874 года рождения где-то на рубеже 19-20 веков. У них родилось семеро детей: Иван, 1902 – 1941; Параска, 1904 – 1973; Приска, 1906 – 1979; Василий (то есть я) 12.02.1909 г. ; Григорий, 1914 – 1933; Михаил, 1916 – 1943; Петр, 1918 – 1933.

После женитьбы у отца стало 20 десятин земли, разбросанных вплоть до Анастасівки. Сам всю ее не обрабатывал – отдавал в аренду с половины собранного урожая. В жатву нанимал людей жать и косить то, что сеял сам – за 7-й сноп. Круг села у него было около 2-х десятин. Возле дома у нас было пол десятины – их обрабатывали сами.

Отец был глубоко верующим человеком и исправным прихожанином. В церкви он пел на клиросе и читал молитвы.

В 1914 или 1915 году отца взяли на фронт. Ему было уже за сорок, дома было уже пятеро детей. Служить он не хотел, делал вид, что не понимает военной службы, но его все же оставили служит и направили кашеваром на полевую кухню. Вернулся отец с фронта в 1917 году. А через год он заболел тифом и умер. Похорон я не помню – сам был больным – тогда была эпидемия – без памяти лежал. Помню только, как священник в дом заходил. С детства научился управлять лошадьми и волами

Осталась мать сама хозяйничать с детьми. Помню, была у нас пара волов, лошадь, две коровы, двое-трое телят, свиньи – 2 свиноматки и еще 2-3-х откармливали. Я подрастал, помогал, приходилось все делает. Пахал с Иваном. Я предпочел водил, а Иван за плугом ходил. С детства научился управлять лошадьми и волами.

Помню, как один раз меня волы в жатву понесли. Было мне тогда лет 9 или 10. Ехал я волами на арбе в сторону Луцикового хутора. Так как оводы напали на тех волов, то они как понеслись, а я – испуганный, лежа, вцепился в ту телегу, пока волы не попали в озеро и не стали по шею в воде.

В революцию нам оставили 12 гектаров, с болотами и неугіддями. Дальние земли – около 5 гектаров мы отдавали с половины в аренду.

Косили вручную, свое успевали своими силами собирать. Брали 70-100 кип (в копи – 60 снопов). Свозили урожай в сарае при доме.

У деда Леонтия было 30 гектаров земли. Была у него молотилка на конной тяге – 2-4 пары лошадей тягало, снопы не успевали забрасывать. Дули віялкою.

В 1929 году мне было уже 20 лет. Я уже мог стать полноценным хозяином, поскольку мог делать практически все. Помню, встаю на рассвете, становлюсь на лодку и за час доезжаю в Комирівщину (остров в плавнях Сулы). Там у нас была десятина сенокоса. Половину я выкашивала за день. Остальные – на следующий день. Потом – ездил, переворачивал, собирал в стога. Зимой ездил на санях – перевозил сено домой.

Коллективизация и раскулачивание

И пришла коллективизация и наступили тяжелые времена. Хозяев стали высылать на Урал и в Сибирь. Пришли и к нам. В нашем доме организовали колхозные собрания – требовали записываться (в колхоз – ред.). Кто не хотел, того раскулачивали. Стали мы думать и решили семейно, что надо записываться в колхоз.

Отдали 10 гектаров земли, лошадь, плуг и бороны. Пошли в колхоз старшие: Иван и Прасковья. Я с матерью и малыми детьми остались единоличниками. Нам оставили 2 гектара под Луциковим хутором – 5-7 километров от села. Дядя Антон нам купил лошадь, и мы продолжали хозяйничать.

Засеяли – хорошо уродилось. Я скосил – намолотили много. И стали проходить разнарядки: сдать зерно! Трижды приходили. После первой – не осталось на продажу, после второй – на посев, а после третьей – и на собственный прокорм. Я часть зерна спрятал – засыпал соломой, а часть спрятали в печь.

Стали на нас давить. Пришли комсомольцы и председатель сельсовета – Марья Петровна, нашли спрятанное в соломе, заставили перевіяти и сдать. А дальше крутились – крутились и пришлось отдать землю и коня в колхоз.

Преследования за веру

В 1930 году я принял крещение, а в 1931 году меня забрали служить, зачислили в часть, в июне 1932 года взяли на подготовку. В Ромнах нас обмундирували и выдали оружие, но я от оружия отказался. Несколько дней без оружия маршировал. Заставляли – я отказался. Посадили меня в землянку – на гауптвахту. Подсылали ребят с Біловоду: Зайца Вавасилия, Павлика Шкиля, и те уговаривали, убеждали взять оружие. Я не согласился: «Нет, раз решил – не буду брать оружие».

Через несколько дней приехал следователь из Чернигова, допрашивал. На гауптвахте со мной сидело 10 человек: 7 верующих, а остальные – за различные дисциплинарные проступки.

Однажды, часов в 6-7 вечера состоялось заседание ревтрибунала. Заседание проходило под открытым небом. Были расставлены столы, накрытые зеленым сукном для членов трибунала. Солдаты забрались на сосны – смотрели на нас. Нас выводили по одному, допрашивали. Я подтвердил: оружие брать не буду.

Приговор был таким: 7 лет по статье 206, два года лагерей, два – лишение права голоса, и три – высылка за пределы Украины.

Переночевали на гауптвахте, а утром нас переодели в старую одежду и под конвоем повели в Чернигов, в тюрьму. Уже на следующий день – на работу. Мне доверили пасти тюремных лошадей. Каждый вечер верхом, без конвоя, перегонял я табун на луг, на берег Десны, а утром – приводил обратно. Была и тяжелая работа: по Десне шли баржи с лесом и был лесосплав – мы занимались перегрузкою древесины на дрова. Там было огородничество – на 700 гектарах выращивали овощи для Москвы

Где-то через месяц, или больше, в июле-августе 1932 года, меня отправили в Херсон, в ОТК имени Полякова. Там было огородничество – на 700 гектарах выращивали овощи для Москвы.

Условия там были хорошие: давали 1 килограмм хлеба, приварок, овощи, сколько хотели.

Осенью стали строить на Днепре поливную систему. Я копал траншеи под фундамент станции. Нас было примерно десять человек на строительстве. Работали без конвоя. Потом я монтировал системы полива. Раскулаченные: истории уничтожаемых родов и чудом уцелевшие семейные фото



Голодомор

В Херсоне в 1933 году я видел умирающих от голода людей.

Отбыл я один год и два месяца, освободился досрочно. Высылке не отбывал. В жатву 1933 года был уже дома.

Семья спаслась не вся. Умерли от голода Петя и Гриша. Гриша был слепой. Он еще в детстве был простудился и ослеп (вероятно переболел корью – ред.). Семья спаслась не вся. Умерли от голода Петя и Гриша

Когда я вернулся домой, меня терзали: иди в колхоз, на КТФ (конно-товарная ферма). Согласился я пойти на гумно, там делал возле молотилки. Смотрю – дело не то: почти каждый из рабочих набирает сумку зерна и прячет то в солому, то в сорняк, то в кукурузу. А я – верующий...

Решил я ехать. На основании справки об освобождении попросил паспорт – дали на 1 год. Списался я с Єрохіним из Керчи, узнал, что можно там найти работу и в 1934 году поехал.

Под Керчью – село Ільтічень, там строили дорогу.





Работой был доволен

Я на второй день по приезду устроился на работу – возил бочкой воду из села на строительство. Зарабатывал хорошо. Платили по 2 рубля за бочку. Потом я делал ездовым – возил директора «Дорстроя» – Давиденко Павла Лукича.

Конюшня стояла в Ільтічені. Я там работал до завершения строительства. Ко мне там хорошо относились, любили в конторе, звали в Симферополь, предлагали учиться на шофера. Я не поехал.

Устроился работать (это был 1935 год) в Камыш-Буруні молотобойцем в кузницу. Там мне дали жилье – комнату в общежитии. Потом мой знакомый из Украины – Иван Герасимович, предложил мне перейти на почту. Там дали мне велосипед и я развозил почту. Работой я был доволен.

Узнали люди, что я верующий, стали расспрашивать, брали читать Евангелие. Однажды, это было в 1937 году, на собрании коллектива почты нам зачитывали статью или выступление Сталина. Я молча сидел позади всех.

Когда слышу слова: «Партию надо строить не на песке, но на камне». Я возьми и скажи: «В Евангелии тоже написано». На меня молча оглянулись, никто не отозвался.

01.06.1937 года в 8 утра я был на работе, разбирал почту. Заходит милиционер и показывает ордер. На почтовой машине-летучке сначала поехали ко мне в общежитие и сделали обыск – не нашли ничего.

Потом отвезли меня в Керчь к следователю. Там меня сфотографировали, сняли отпечатки пальцев и оставили надолго без всякой охраны, но я не решился убежать. Вызывают, допрашивают, записывают только биографические данные. Раскулачивание на Одесщине: ограбление, выселение в Сибирь, «красный террор»



Сидели не «урки», а хорошие люди

Потом отвезли в тюрьму. Поместили меня в камеру №6. В камере три двухместные койки – на 6 человек. Один раз в день – 15 минут прогулка. Там сидели не «урки» (уголовные преступники – ред.) – хорошие люди. Там был прокурор, начальник хозяйственной части ВМС и там же мне встретился и мой бывший директор «Дорстроя» – Давыденко Павел Лукич. Все эти люди сидели по политическим статьям, как «враги народа». Давыденко – партизан Гражданской войны, заслуженный человек – возмущался арестом, матерился...Перед арестом он работал директором «Заготзерно» и у него в зерне завелся жук-кузька. Поэтому арестовали его за «вредітєльство». Их женщины боялись, чтобы их не обвинили в связях с «врагами народа»

Давали нам: чай с кусочком сахара утром и вечером, в обед – борщ или суп и 600 граммов хлеба на день. Разрешались передачи – 2-3 раза в месяц. Потом продуктовые передачи политическим отменили, оставили только вещественные. Я получал передачи регулярно. Приносил мне Тихенко Дмитрий Васильевич – родом из Ярмолинцы Роменского района Сумской области, почтовый работник, тоже верующий и Вера – сестра по вере. Все остальные, кто сидел со мной в одной камере, ни разу передачи не получили. Их женщины боялись, чтобы их не обвинили в связях с «врагами народа».

Сокамерники удивлялись тому, что люди не боятся носить мне передачи, а я говорил им: «Это лю��ов Божья так делает».

На допросы вызывал меня следователь Воронецкий. Задавал вопрос: «Ты допускал дискредитацию вождя, говорил, что Сталин Библию читает?». Я отвечал, что такого не говорил, и говорил, как именно я сказал. Он дальше: «Ты давал читать Евангелие другим?». Я отвечал, что давал. Следователь: «Вербовал комсомольцев и беспартийных в свою организацию?». Я отрицал.

А в следующий раз следователь спрашивает: «Ты писал такие слова: «Брат, берегись. У тебя дети. Повсюду аресты. Сатана, как зверь рыкающий ищет свою жертву»? На этот вопрос я ответил, что такие слова я писал в Херсон одному брату по вере.

Это было так: еще во время моего первого заключения, когда я отбывал наказание под Херсоном, меня нашел и поддерживал передачами и встречами брат по вере – Василий. Это был молодой, на год или два старше меня мужчина, который успел очень рано жениться и обзавестись пятью детьми. После увольнения я переписывался с ним. В 1937 году, когда пошли повальные аресты, я письма с подобными словами ему написал, чтобы уберечь его от опрометчивых высказываний.

Из того, что теперь меня по этому поводу допрашивают, я понял, что за мной следили и мое письмо перехватили.

На другом допросе: «Ты посещал в Керчи семью Скачкових, проводил там антисоветскую пропаганду?». Я ответил: «Бывал там, мы молились, пели, читали Библию, но агитации не вели».

«Распишись», – говорит следователь. Я расписывался, не читая. «Если бы ты признал вину – тебя бы расстреляли»

Допрашивали меня, как и других, ночью. Одни и те же вопросы вокруг «дискредитации, агитации, контрреволюционных сборищ, вербовки». Не били, не кричали.

На последнем допросе следователь сказал: «Если бы ты признал вину – тебя бы расстреляли».

Тянулось следствие примерно пол года. Под конец вызывают меня, а там – всей тюрьме дела вычитывают: «Иванов – ст. 58-10, десять лет лагерей!... Скрипка – ст. 58-11, десять лет лагерей...».

На суд меня не вызывали. «Тройка», которая вынесла мне этот приговор, судила меня заочно. Нас выводили в тюремный двор по десять человек – и начальник тюрьмы объявлял нам приговоры. После этого объявили, что нам разрешено получить продуктовую передачу и Вера – сестра по вере – передала мне сахар и сухари. «Тройка», которая вынесла мне этот приговор, судила меня заочно

Потом нас погрузили в переполненные «телятники» – вагоны с двухъярусными нарами и куда-то повезли. Ехали где-то месяц. В вагоне – буржуйка, ведро воды и параша. На остановках нам выдавали сухую пищу – чаще всего – рыбу. Ведра воды всегда не хватало. Куда везут – нам не говорили.

В Красноярске у нас была баня. Потом повезли дальше – в Байкал. В городе Шилка нас перегрузили в вагоны пассажирские, где мы провели несколько дней.

Предложили «по желанию» выйти на работу. Я пошел. Работа – копать, ломами бить вечную мерзлоту. Норма – 0,5 м. куб., а сделать можно было всего – 0,1 м. куб.

В марте 1938 года нас отправили в 241 колонию на строительство железнодорожной линии с территории Бурятии на территорию Монголии. От последней станции в Бурятии этапом мы пешком проходили 50 километров по просеке с отметками топографов и начинали строить бараки будущего лагеря.



Одновременно две группы «зэков» строили железнодорожную насыпь в обе стороны. Новый лагерь строили через каждые 100 километров. Потом снова гнали насыпь в разные стороны. Все работы выполнялись вручную. На одного человека норма была – 5 куб. м. грунта с перемещением на 30 метров. Норма – непосильная.

При выполнении нормы получали 800 граммов хлеба; при невыполнении – 300; при перевыполнении, не менее 102% – 1200 граммов хлеба. Трижды в день давали что-то горячее. В обед давали борщ или суп – на первое, и на второе – какая-то каша. Борщ или суп – это только название, а так – это горячая вода, в которой плавало несколько жиринок, несколько фасолинок или горошинок, или каких-то крупинок.

С такими нагрузками и в тех климатических условиях – такой «рацион» приводил к полному истощению. Люди болели и очень часто умирали.

Подъем – в 6 утра. После ужина, в 21 был отбой, после которого не разрешалось ни говорить, ни ходить.

На работе – под конвоем солдат, на работу и с работы – под конвоем. «Шаг вправо, шаг влево – побег» и стреляли без предупреждения. Был случай: вели колонну, а на дороге – огурец лежит, видимо, выпал из повозки. Мужчина, лет 50-60 на вид, Евстигнеев Василий – брат по вере из Беларуси – выступил с колонны и потянулся к этому огурца. Конвоир его тут же застрелил. Второй єдиновірець – Капустин из Керчи, заболел дизентерией, потому что мы пили зараженную воду. Его отправили в центральную больницу лагеря, где он и умер.

Особенно часто умирали те, кто курил и играл в карты на интерес. Они проигрывали свою жалкую пайку и выменивали ее на махорку, а тогда, в муках голода, подбирали помои, разную гниль и пищевые отходы на свалке. Умирали они в страшных муках и судорогах от боли в животе.

Я слышал, что за время этого строительства умерло 70 тысяч человек только из нашего лагеря. На всем протяжении этой дороги мы оставили несколько кладбищ.



Я был на строительстве этой дороги больше года. Когда заканчивали ее – пошли эшелоны. Я видел, как в Монголию ехали войска, а из Монголии к нам везли скотину разную: овец, лошадей, верблюдов, коров. Очень много везли.

Из Монголии нас перебросили в «Тайшетлаг». Там мы строили новые дороги вплоть до Колымы через вечный лес – тайгу.

В последний год мне было легче: освобождался коваль зоны, у которого я был помощником, и меня поставили на его место.

Летом 1947 года я был уже дома. «Соседи пришли грабить», «вернулись и односельчане за неделю мазанку построили» – истории раскулаченных родов



Отправлено: 1 марта 2020 рлку в 20:05
Кому: Radiosvoboda <Radiosvoboda@rferl.org>
Тема: Раскулачивание семьи Шмагальських

Уважаемая редакция Радио Свобода!

Я – Лариса Карловна Мовчан (девичья фамилия Шмагальська).

Об истории моего рода мне постоянно рассказывал мой отец –Шмагальський Карл Павлович, который родился в 1930 году. Раскулачивания его родителей очень тяжело повлияло на дальнейшую его жизнь и даже на жизнь всей нашей семьи.

В начале 20 годов прошлого века моему деду, Шмагальському Павлу Иосифовичу в наследство досталось 5 гектаров земли в селе Трояны возле города Деражня Хмельницкой области. Мой дед женился на Брамській Людвині из знатного и уважаемого рода. Построили дом, жили дружно, много работали. На их земле был и большой сад, и плодородное поле.

Во время посева и сбора урожая к ним на помощь всегда приходили люди, которые в них работали и получали за это соответствующие средства.

У моих дедушки и бабушки родилось семеро детей: Марцин 1921 г.н., Михайлина 1923.н., Нина 1924 г.н., Генефа 1926 г.н., Феликса 1928 г.н., Кароль 1930 г.н. и Бронислав 1937 г.н..

После раскулачивания деда Павла забрали в Сибирь, а бабушку и шестерых детей выгнали из дома. Дом развалили.

Бабушка просилась к чужим людям, жила по чужим домам, но и не все принимали к себе, потому что боялись за себя и свою семью.

Бывало такое, что спали на улице.

1932-1933 годы начался Голодомор и мой отец, на то время самый младший в семье, не понимая ничего, постоянно кричал: «Хочу хлеба, хочу кушать». Чтобы спасти младших, старшая сестра Михайлина (10 лет) пошла работать на зернохранилище

Чтобы спасти младших, старшая сестра Михайлина (10 лет) пошла работать на зернохранилище и украдкой приносила домой немного зерна. Его как-то перетирали и пекли лепешки.

Через доносы Михайлину посадили в тюрьму.

Моего деда Павла в 1936 году отпустили из ссылки. Добирался он до родных краев долго. Но когда пришел, то нашел свою семью. Всей дружной семьей построили маленький домик. В 1937 году родился еще сын Бронислав.

Когда началась война с нацистами – дед Павел и его старший сын Марцин пошли воевать.

В одном из писем с фронта Марцин писал: «...бьем немца, горы трещат». Мой дед увидел своего сына, который спал, сморенный после боя. Отец не захотел будить сына, оставил ему буханку хлеба

И однажды отцу и сыну удалось встретиться на войне. Вернее, во время перерыва между боями, мой дед увидел своего сына, который спал, сморенный после боя. Отец не захотел будить сына, оставил ему буханку хлеба. Тогда он видел сына в последний раз. Марцин погиб в селе Яблоновка Перечанського района Закарпатской области.

Дед Павел еще продолжал воевать, был ранен. Его наградили орденом Славы. Когда вернулся с войны, работал в колхозе в селе Шарки Деражнянского района Хмельницкой области.

Мой отец, Кароль Павлович, еще подростком начал работать ездовым в колхозе. После окончания войны его наградили медалью «За участие в трудовом фронте».

Чтобы скрыться от репрессий, род поменял фамилию Шмагальські на Шмагалови. Во время службы в армии в 1952-1957 годах, после смерти Сталина, моему отцу разрешили снова поменять фамилию на «Шмагальський». Но младший брат моего отца так и остался на фамилии Шмагалов.

В 1958 году мой отец женился Бурой Верой Трохимівною. Они, несмотря на лишения, начали строиться. В 1959 году родился мой старший брат Виктор. В начале 1960 годов моего отца сажают в тюрьму по навету, что он «украл кукурузу». После возвращения из тюрьмы в 1965 году родилась моя старшая сестра Полина, а в 1968 году родилась я.

Вот такая история нашей семьи! Террор против крестьянства во время сталинского «раскулачивания»: кировоградские хроники



От: Anatoly Lysenko

Отправлено: 1 марта 2020 года в 6:28
Кому: Radiosvoboda <Radiosvoboda@rferl.org>
Тема: Раскулачивание.

Мой дед – Лысенко Андрей Федорович, 1876 года рождения, из села Власовка Кегечівского района Харьковской области – был раскулаченный в 1928 году.

Забрали землю, которую он купил еще при царе, кузницу, волов, лошадей, коров, индюков, кур, даже борщ и кашу, приготовленные на ужин.

Бабу и детей выбросили на улицу. Деда хотели убить, но он успел убежать. Как-то добрался до Грузии, там закрепился, а потом забрал туда и бабу с детьми. Моему отцу тогда было 12 лет.



В феврале 1933-го по сталинским приказом была облава в Тифлисе. Всех украинцев вылавливали и отправляли обратно домой.

Деда поймали и доставили в его села. А там его закрыли в сарае. Был мороз 32 градуса, до утра он не дожил.





Исследователи репрессий против крестьянства отмечают, что после рассекречивания архивов МВД стало возможным исследовать десятки тысяч дел о раскулачивании.

Потомки раскулаченных родов могут подавать запросы в местных отраслевых архивов МВД и получать доступ к документам.

В рамках совместного с Национальным музеем Голодомора-геноцида специального проекта – «Раскулачивание: как сталинский режим уничтожал в украинское свободное крестьянство – просим тех, чей род был раскулаченный, рассказать нам все, что вы знаете об этом. В частности, сообщить фамилию и имя ваших родных, их возраст, количество членов семьи и годы рождения детей, где они жили (село, район, область), что имели (земля, скот, инвентарь, помещения), как работали (сами или привлекали труд наемных рабочих) и историю их раскулачивания. Важны и факты, и эмоции, которые переживали люди. Если вы имеете фотографии или документы, просим их нам прислать.

Пишите на адрес Radiosvoboda@rferl.org

Читайте еще:

«Соседи пришли грабить», «вернулись и односельчане за неделю мазанку сбыдували» – истории раскулаченных родов

Из архивов КГБ: судьба последнего полковника УПА Василия Львовича-«Вороного»
Tags: ВЕРА, ВРЕМЯ, ГОД, ЗЕМЛЯ, ИСТОРИЯ, КОЛХОЗ, ЛОШАДЬ, ОБЛАСТЬ, ОТЕЦ, ПАВЕЛ, РАБОТА, РЕБЕНОК, СЕМЬЯ, СЛЕДОВАТЕЛЬ, ХЛЕБ, ЧЕЛОВЕК
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments