9news (9news) wrote,
9news
9news

«Быть добровольцем»: четыре истории женщин-военных

 «Быть добровольцем»: четыре истории женщин-военных


14 марта в Украине отмечают День добровольца. До этого дня Радио Свобода записало истории 4 женщин-военных из Запорожья, которые начинали с волонтерства, а потом стали добровольцами и военнослужащими ВСУ. Почему эти женщины пошли на фронт? Как на это реагировали их родные и близкие? Чего хотят эти женщины для себя и для страны? И что значит, по их мнению, быть добровольцем?





В 2014 году я стала волонтером. Мы собирали помощь – ребята увозили. Тогда наша запорожская самооборона (движение жителей города по противодействию спецоперации российских спецслужб «Русская весна» – ред.) пыталась рваться на любых автомобилях в «котлы» – довозила самое необходимое украинским бойцам.

А потом в августе к нам в Запорожье привезли много погибших из Иловайска и Амвросиевки Тогда изменился формат помощи: нам, как волонтерам, начали звонить родные и близкие воинов. Мы начали искать ребят, помогать раненым в больницах, организовывать похороны.

Тогда к 5-ой больнице в Запорожье свозили всех раненых и я занималась координацией помощи для них. Кабинет для нашего волонтерского центра нам дали там аж в марте 2015 года. А тогда все надо было делать очень быстро.

У нас не было кабинета, не было состава, но мы справлялись с этим всем и оказывали помощь раненым. Очень много людей откликнулось.

Также люди предоставляли информацию о тех, которые пропавшие без вести, чтобы их родным и нашим правоохранительным органам помогать в розыске.

Потом сформировался 37-й батальон (37-й отдельный мотопехотный батальон «Запорожье», изначально создан как батальон территориальной обороны Запорожской области на основе «Запорожской самообороны» – ред.). Также открылась «Кікіморна» (мастерская, где волонтеры плели сетки и делали маскировочные халаты для украинских бойцов – ред.), где мы делали маскхалаты.

Вместе с этим всем мы продолжали собирать помощь и уже сами отвозили ее на передовую, поскольку много волонтеров-мужчин, которые раньше возили помощь, ушли на фронт.

А потом было Дебальцево...И все повторилось...Родные пропавших звонили нам, ища своих близких.



На тот момент наш 37-й батальон был в Широкине. Когда я поехала к ним, я поняла, что единственное, чем я могу помочь – это встать рядом с ребятами и воевать.

То есть, сколько бы мы не собрали того, что им нужно – все равно ребята на фронте гибнут.

От комбата услышала, что с российской стороны приехали и «работают» женщины-снайперы, и тоже захотела, чтобы с нашей стороны были такие. Поняла, что это возможно, и я могу таким образом помогать, я научусь, я смогу. И он (комбат 37-го батальона Александр Лобас – ред.) в меня поверил, дал такую возможность, дал «отношение». Он знал меня с начала формирования батальона, и из «самообороны» много ребят знал. Этот батальон состоял преимущественно тогда из тех парней, которые обороняли Запорожскую область.

Так, весной 2015 года я подписала контракт и пошла в батальон.



Родные привыкли, что меня практически всегда не было дома, потому я координировала и «кікіморну», сбор помощи, и выезжала к ребятам на передовую, и увозила все. Иногда это было на несколько дней – мы до многих заезжали на передовой. Я где-то три ночи ночевала дома, а остальные дни – была чем-то занята, куда-то ехала, то везла. Для меня быть добровольцем – это знать, почему ты там; добровольно пойти туда и делать каждый день что-то, чтобы быть полезной

И я подписала контракт, а родным сказала неправду – сказала, что буду в штабе сидеть. Это так модно было. Ребята тоже так делали. От того, что будут родные переживать, не спать, каждый день молиться за тебя, легче воевать не будет. Поэтому все врали, и я солгала. Сказала, что в штабе, но в штабе не была потому, что я шла с другой целью. Даже когда пытались не пускать куда-то на передовую, это была трагедия: я всеми силами боролись, чтобы туда попасть.

А знакомые как восприняли?

Очень мало осталось тех – из другой жизни, которое было до войны. Они куда-то делись с самого начала, когда я еще занималась волонтерством, сами удалились.

Потом уже некоторые выходили на связь и говорили: «Да, мы теперь поняли, что творится».

Это уже шел второй, третий или четвертый год войны, как они «поняли». Возможно, уже как-то затронуло их семью, пришла повестка, ранило знакомого или родного...

А пока война им в дверь не постучала – им было безразлично.

Тогда же, в начале, я не очень прислушивалась к тому, что они думают. У меня было свое видение, и я делала то, что могла сделать, не спрашивая кто, как и что об этом думает.

Я просто понимала, что это надо кому-то делать, поэтому делала, что могла.

Для меня быть добровольцем – это знать, почему ты там; добровольно пойти туда и делать каждый день что-то, чтобы быть полезным там, где ты есть.

Я часто говорю, потому что знаю на своем примере, что там нужны все профессии: повара нужны, нужны медики, даже бухгалтер в части – это очень нужная профессия потому, что это зарплата ребятам.

Мне же нужно было понять, что я не просто так покинула дом, а чтобы выполнять боевые задачи, чтобы война не пошла дальше. Я понимала, что я нужнее на передовой, чем детям дома, что я что-то делаю, чтобы кто-то выжил, чтобы страна оборонялась и устояла.

Без медиков на фронте очень трудно. У меня не такой склад характера, чтобы я смогла быть медиком. Я знаю и умею оказывать помощь. И когда у нас были раненые и не было кому оказывать помощь – пришлось мне. Но тогда из меня была никакая боевая единица, можно сказать так, потому что все переключилось на режим сохранения жизни. Хорошо, что все выжили.

Но тогда я поняла, что мне лучше воевать, стрелять, би��аты, ползать, чем быть медиком.

Часто от тебя почти ничего не зависит, а люди умирают и тебе потом с этим жить. Девушки с этим живут, и это очень трудно.





Первый мой Майдан – это 2004 год. Как-то до того я политикой вообще не интересовалась. Видимо, еще время не пришло. Но тогда, когда Янукович хотел через админресурс прийти к власти, я помню как первые баррикады строились в Киеве и что ты шел туда, потому что знал чего ты туда идешь. С того времени борьба была все годы.

Когда в 2010-м к власти пришел Янукович, мы на пикеты выходили, и СБУ тогда за нами немножко следило: хорошо мы себя ведем или не хорошо.

Потом второй Майдан. Я попала в Киев тогда, когда был первый штурм Майдана в декабре. Потом был Майдан в Запорожье.

Как-то туда-сюда ездили, потому что в Киеве дочь была, и она была на Майдане. То мы на Майдане с ней были в Киеве, а потом я приезжала сюда. Воспоминания о «яичную воскресенье» в Запорожье: как женщины «русскую весну» останавливали

Одного прекрасного вечера я открываю Facebook, а там объявление. Насколько помню, выставлял его видимо Белка (запорожский журналист и стрімер Тарас Белка – ред.). Там было написано, что медиков просят подойти к облгосадминистрации.

Это была где-то 7-8 часов вечера. Я собралась и поехала, не зная, что там происходит. Когда приехала туда, увидела, что там собирается самооборона, потому что есть информация, что будут захватывать административные здания. И были автобусы с донецкими номерами.



Я там осталась и еще несколько девушек тоже. Дня три мы оттуда не выходили точно, а потом уже устроили дежурство.

А тогда мы поняли, что началась война. Ребята пошли кто на войну, кто «волонтерити»

Сначала мы помогали «временно перемещенными лицам» – переселенцам. Мы может еще до конца не понимали, насколько все серьезно. Знали, что есть враг, но...

Потом начали плести сетки на «Космосе» (народное название Космического микрорайона Запорожья – ред.). Светлана Василюк (запорожская волонтерка – ред.) отдала свой магазин под волонтерский центр: мы там плели сетки утра до вечера, собирали вещи для военных. Так все было до начала 15-го года.

Я очень часто задумывалась: «а вот если бы я пошла». Какие-то такие мысли приходили, но не было понимания куда идти и с чего начинать.

Потом мне позвонила Юля Головко. Это девочка, с которой мы были вместе в самообороне, организовывали с ней медицинский пункт. Она сказала: «Я в батальоне «Азов». Нам нужны медики. Я предлагаю вам до нас ехать». Я тогда еще спросила: «А можно приехать посмотреть?».

Пришла домой, собрала вещи, села в поезд и уже меня встречала там в Бердянске военная машина. Я даже тогда еще не понимала, что это военная машина, а Юля была в военной форме. Даже в тот момент у меня еще не было четкого понимания, все какое-то такое смутное было.

Мы приехали в батальон на базу. Где-то в два часа дня мне выдали военную форму, а в три часа я вела уже прием в амбулатории. Были больные ребята: у кого – спина, у кого-то перевязку надо было сделать, у кого – то- простуда и все такое.

Я по специальности медицинская сестра, но так случилось в жизни, что я работала фельдшером на фельдшерско-акушерском пункте в сельской местности.

Человек видимо пару дней молчал. Он не мог понять, что произошло, но он понимал, что я приняла решение. Он сказал: «Ну, езжай. Если ты приняла решение, то езжай. Надо ехать. Я бы поехал с тобой – у него есть проблемы со здоровьем – но к сожалению, я не могу». И так я попала в полк «Азов».

Год и 4 месяца я была в «Азове». У меня настолько теплое отношение к этим людям!

Как бы и что о них кто не говорил, но это «азовское братство», поддержка друг друга является не только в полку, но и вне его.

Когда встречаемся – мы как родные люди. Реально ни секунды не жалею, что я попала именно туда.

В сентябре 16-го года я уволилась из «Азова». И опять же Юля мне позвонила, сказала: «Мама, вы не думайте, что вы там дома очень засидитесь – мы вам какую-то «аферу» надем».

Это она так шутила, но в октябре приехала ко мне. Сказала, что нас приглашают в «Украинскую добровольческую армию» – в 8-й батальон «Аратта». Это тоже Широкине. Своих медиков у них не было, их обслуживали «Госпитальеры».

В 5-м «бати» уже были медики свои медики, 8-й батальон тоже хотел их иметь.

И так мы поехали в «Аратту».

Мы оборудовали медицинский пункт в подвале дома в самом Широкиному. Это был подвал на 5 комнат.

С «Азова» нас было 3 медики: 2 врачи и я – фельдшер. К нам еще присоединились ребята-парамедики, которых учили тоже немножко оказывать первую помощь.

И я там была до тех пор, пока, к сожалению, так случилось, что по здоровью меня вывезли из Широкиного. Я попала на операционный стол.

Мне часто говорят: «Ты, старая дура – извините, но так говорят – уехала Бог знает куда! Чего ты уехала! Там молодых надо».

Не знаю, видимо у каждого свое видение жизни.

Там были наши дети, которым надо была защита, которым нужна была поддержка, которых надо было лечить, иногда даже обнять или сказать доброе слово, ибо они в этом нуждаются.

И это добровольцы! В «Украинской добровольческой армии» бойцы ребята не получают не копейки денег, а воюют с 14-го года.

Их просто невозможно не поддерживать! Они должны даже там – на передней линии иметь маленький тыл: когда приходят из окопов, чтобы их кто-то накормил, поговорил с ними, оказал медицинскую помощь, психологическую.

Там не было чужих. Сколько бы подразделений не стоял – мы все свои, потому что мы делаем одно дело! Я никогда в жизни не думала, что я иду «зарабатывать деньги» Нина Ярмаркина

Там мы лечили всех: и морскую пехоту, и 74-я бригада к нам приходили; и своих «удашників», и «Черный Туман» – тоже подразделение с «Укра��советской добровольческой армии.

Мы все были одной огромной семьей, помогали друг другу, поддерживали.

Да, я доброволец!

Знаете, я никогда в жизни не думала, что я иду «зарабатывать деньги» или еще что-то, что я иду по каким-то статусами. У меня этого не было в голове совсем и нет до сего дня.

Я не имею никакого статуса. Я его не получала. Побратимы говорят, что надо получить, что это справедливо.

Но я смотрю, сколько ребят добровольцев, которые прошли ад 14-го года, Иловайск, Дебальцево, не имеют этих статусов.

И даже, если я была там, то я – медик и я не проходила того, что проходили те мальчики – воины, наши бойцы.

Поэтому, я думаю, что правильнее, чтобы сначала получили они, а потом мы уже будем смотреть надо оно или не надо.

Быть добровольцем – это призвание. Видимо, для Украины надо иногда делать что-то бесплатно, если ты хочешь, чтобы твои дети хорошо жили в этой стране

Ты идешь сам – тебя никто не заставляет, ты знаешь в душе, что это нужно для тебя в первую очередь, это нужно для тех детей, которые там, это надо для тех, кто остался в тылу.

Таких слов нельзя подобрать, что внутри тебя...Это внутри каждого человека, которая испытывает потребность это делать.

И, пожалуй, для Украины надо иногда делать что-то бесплатно, без всяких пафосів, без медалей, без статусов – делать просто потому, что тебе эта страна нужна, потому, что ты хочешь, чтобы в этой стране жили твои дети и твои внуки, чтобы здесь не было войны, чтобы хотя бы они не воевали.



Виолетта Бородина, «Вилка», старший солдат 93-я отдельная механизированная бригада «Холодный Яр»

На самом деле путь был очень тяжелый, учитывая то, что до 2013 года мои жизненные приоритеты вообще не были нацелены на какие-то политические события. Мне вообще это не интересовало. Я ездила 2-3 раза в год. Я ходила в салоны красоты, я покупала какое-то наряды. С девушками по пятницам, как это на телевидении принято (Виолетта раньше работала рекламным агентом на одном из запорожских телеканалов – ред.), ехала в боулинг.

Не была я каким-то активным общественным діячом, даже не интересовалась совсем общественной жизнью.

А потом то, что случилось, как-то перевернуло все. Можно сказать, что 2013 год перевернул мою жизнь. Я стала совсем другим человеком. Я поняла, что я хочу жить в стране, в которой работают законы, в которой работает демократия, в которой все так, как оно должно быть, а не так, щобвсе решали блатные договорняки, бандитские разборки и все такое.

Дальше революция, потом война началась.

Потом Юра с «Субботы плюс» Юрий «Жук» Горошко, фотокор запорожской газеты «Суббота плюс» – ред.) поехал воевать. Помогали мариупольским постам. Потом к Юре в Попасну ездили. Весь 2015-й – Авдеевка, Бутовка, Зенит – раз в неделю. Все как-то закрутилось...

Где-то в 16-м году с начала нового года я решила: «Хватит!».

Уже армия как-то развилась: есть и одежда, и боеприпасы, и еда. Ребята уже не стоят в сланцах резиновых на блокпостах, уже есть и берцы, и форма, и бронежилеты, все есть – и ездить туда каждую неделю, как мы тогда ездили, потому что возили даже воду – уже не нужно. Поэтому и решила возвращаться к гражданской жизни.

Пришла в офис, высидела неделю, и поняла, что как-то мне жутко, хотя работа и велась. Что мы тогда делали в 16-м? Был ремонт оптики, которую раньше привозили; новую оптику покупали, ремонт волонтерских авто, которые не ставились на баланс воинской части и поэтому на них не выделялись средства на ремонт. Была проблема с запчастями и на военную технику – вытачивали какие-то штуки для нее. Помню, что покупали и коробку на какой-то армейский ЗИЛ, генераторы, и прочее. Делали масштабные вещи. Даже скважину для воды били в одном горячем месте.

В 16-м году на территориях, которые ближе к линии фронта уже «Новые почты» пооткрывались. Если раньше в районе Авдеевки – Зенит, Бутовка – ближайшая «Новая почта» была в Селидово, то есть за 30-40 километров, то в 2016-м уже открылось отделение в Авдеевке. Через мост переехал и ты возле отделения. Все можно было отправлять, можно было самому не ездить так, как в 15-м году каждую неделю ездили, потому что все было не нужно.

Но я как-то так чувствовала себя некомфортно, скажем так, в гражданской жизни.

И тут звонят из 93-й бригады, где у меня были знакомые ребята, которые работали в пресс-центре, а в 16-м году последняя волна мобилизации шла домой. Бригада была на временной дислокации в Черкасском. Мне звонит Ярик, который тоже был с пресцентру, и говорит: «Вилка, такое дело – Бернатович и еще один товарищ идут домой, я один остаемся на контракте. Я один в прес-центре. Всю работу, которая была проведена с 14-го по 16-ый год, сам не вытяну. Все нарушится. Не хочешь на контракт?». Я говорю: «Что мне ваш контракт с вашими семью тысячами зарплаты!», но чувствую, что это то предложение, которое я ждала на самом деле.

Приехала я в Черкасское. Долго ждала командира, Клочков был на то время. Он приезжает и мне говорит: «О, так я тебя помню. Мы с тобой на Бутовці познакомились...».

Ярик: «Да вот и девушка к пресцентру, о которой я вам говорил...».

«Все, – говорит командир, – иди в отдел кадров».

Вот так я попала в бригаду. Поехала сразу в «учебку». Я пошла рядовым, а в пресс-центре только офицерские должности, и поэтому я фактически шла пресс-офицером, а числилась каким-то телефонистом-гранатометником.

Два места «учебки» в Полтаве, и когда я ее закончила, бригада вышла уже в район боевых действий. Это была Луганская область – Крымское, Муратово. Я поехала туда и приступила к исполнению обязанностей.

Какие обязанности? Надо было писать о жизни бригады, о событиях, давать ежедневные сводки. Кроме того, прессцентр сопровождал всех журналистов, которые приезжали по аккредитации на передовые позиции. Я десь в августе туда приехала, а где-то в октябре мне волонтеры пригнали машину – джип.

И это очень упрощало наши задачи, потому что журналисты, как правило, приезжали на позиции неких «седанах», а Крымское Луганской области – там такие непроходимые пути, что мне проще было сажать их себе в автомобиль и везти на передовую, что я собственно и делала.

Кроме того, когда начали немного ограничивать волонтерам доступ на позиции, они могли туда ехать, но мы должны были их встречать сопровождать, что они никуда «не туда» не поехали, скажем так.

Так, как я занималась волонтерской деятельностью, то направляла волонтерскую помощь от моих друзей на бригаду и на гражданское население, которое было рядом.

Там было много пострадавших, которые не могли уехать, жили в условиях, когда разбитая хата или еще что-то. Такое село как Крымское, когда едут дожди, ранее мало снабжения через Луганск, а сейчас только со стороны Муратово, Северодонецка. Там дорог нет.

Такие себе «грозовые ворота» – очень плохо проходимая часть региона. Склоны, грунтовки, и когда их размывало, то им и хлеб не поставляли, потому что туда «Газель» не поедет.

Конечно я могла не идти в армию. Но в 16-м году, когда демобілізовувалася шестая волна мобилизации, то сложилась ситуация такая в ВСУ, хоть и пошло немного повышение зарплаты, но страх сильнее за деньги, и поэтому армия оказалась в таком состоянии, что 6-я волна идет, 7-а не предполагается. Был дикий недобор.

Комплектование бригад на уровне 40-50% – это не комплектование. Если мужчины прячутся, то что делать женщинам? Идут женщины.

К тому же, я понимала, что работать на победу путем волонтерства – это уже не очень актуально. А популяризация службы в Вооруженных силах Украины и привлечения людей на контракт, повышение престижа украинской армии – это тоже работает на победу, поэтому я приняла такое решение.





Волонтером была видимо полтора года. Сначала это было очень странно, потому что весной 14-о года начинали заниматься волонтерством мои девочки – мои дочери. А потом я немного перехватила инициативу, и более активно начала работать в этом направлении с запорожскими девушками. Потом появился свой батальон, даже не один, с которым подружились, к которому стали ездить очень часто. Мы ездили с друзьями – Умідом Джуракуловим из Запорожья и Володей Фоменко из Днепра. И так до марта 2016-го года.

Тогда в батальоне морской пехоты, где я сейчас служу, появился новый комбат. Буквально возможно через 2-3 недели, как мы с ними познакомились, я попросила у него «отношение» в этот батальон. Это разрешение на то, что тебя берут на какую-то определенную должность. Он сказал: «нет проблем». Единственное, что была проблема, чтобы разрешил комбриг, потому что это была бригада, которая вышла из Крыма, и отношение к женщинам в морской пехоте было у комбрига не очень, ведь с ним из Крыма вышло очень мало женщин. Они практически все – 90%, остались в Крыму с разных причин: семьи, родители-дети и все такое. И поэтому такое отношение было предвзятое.

Когда получила отношение, то от момента, как захотела (пойти служить – ред.) до того, как получила, прошло месяцев 3-4. Так долго пришлось уговаривать комбрига. Когда же, все же, получила «отношение» – счастья было до небес.

Я пошла в «учебку».

Собственно, комбат мне доверял, поэтому не было каких-то таких больших проблем с тем, чтобы доказывать, что ты нужен, что ты хорош, что ты что-то можешь. Женщин тогда было мало вообще в те годы – в 16-м, в начале 16-го.

Это не было так распространено, что девушки в армии на передовой что-то вообще делали. Если были, то медики, в строевой части – делопроизводители.

Мне повезло наверное потому, что мы жили в одном блиндаже с комбатом: я была связистом. Я и сейчас связист, только уже на другой должности.

Мы с комбатом сначала подружились, а потом я уже стала подчиненным, поэтому больших проблем не было в общении и понимании. Когда ты на ПДД – в пункте постоянной дислокации, там немножко другая жизнь. Когда ты – на передовой, там все проще и даже легче, потому что все держатся и выживают за счет дружеских, братских отношений.

И не было таких «затягів», которые начали появляться в армии вот буквально крайний год, и вообще не было предвзятого отношения ко мне.

Изначально, я же говорю, была волонтером в этом батальоне, делала свою программу «Полигон» (выходила на телеканале «Запорожье» Запорожской областной государственной телерадиокомпании, где на то время работала Лариса Малая – ред.). Я стала бывать все чаще, а программа выходила практически каждую неделю. Я ездила как волонтер и брала камеру. Все это снимала.

Пыталась делать передачи о том, как развивается войско, что было совсем по-военному. Хотелось мне рассказывать о людях, которые там находятся, которые там воюют. И мне было интересно, что они чувствуют, как они там живут вообще. И когда я всем прониклась, то в один прекрасный момент просто не захотелось возвращаться домой, поняла, что здесь мое место.

Это не высокопарность, это констатация факта.

Когда я решила идти в армию, и когда я получила, наконец, «отношение», то я приехала домой и сказала детям, что иду служить в армию. И они не удивились. Они сказали «А мы давно уже ждали». Они видели как я «горела», как я жила этим всем.

У меня отец воевал во Второй мировой – я поздний ребенок. Он никогда не рассказывал о войне; всегда говорил: «Война – это страшно и не спрашивай меня, почему и что».

Мать – малолетний узник концлагерей, у меня дед был в концлагере также своего времени, то есть семья пережила все это.

У меня с детства не было вопроса о том, за что и про что, когда война против твоего государства. Поэтому все было понятно, все было на своих местах. Поэтому поняли и дети. Они переживали, они очень переживают, но у них нет ��итань – «зачем это?!».

Что значит быть добровольцем? Я добровольно себя «дарю» этой войне и будущем мира! Лариса Имела

Это значит чувствовать, что ты не можешь иначе, ты не можешь по-другому. Это чувствовать, что здесь твое место, и, чтобы ты не делал, ты будешь делать это для этих людей, потому что ты их любишь, потому что ты живешь и дышишь их какими-то неурядицами, проблемами, болями и радостями!

Наверное, так.

Я добровольно себя «дарю» этой войне и будущем мира!

Поэтому у меня такой парадокс родился: все, что делается в жизни, делается ради большой любви. В том числе и война, ибо она происходит ради любви к Родине, к своим детям, к своей земле, собственно ко всему, что тебя окружает.

Ты все это любишь, и ты не хочешь, чтобы этого не было, поэтому ты идешь на фронт! Поэтому, ты не можешь иначе.
Tags: АРМИЯ, БАТАЛЬОН, БРИГАДА, ВОЙНА, ВОЛОНТЕР, ГОД, ДЕВУШКА, ДОБРОВОЛЕЦ, ЖЕНЩИНА, ЖИЗНЬ, ЗАПОРОЖЬЕ, КОМБАТ, МАЙДАН, МЕДИК, ОТНОШЕНИЕ, ПОМОЩЬ, ПРОБЛЕМА, РЕБЕНОК, РЕБЯТА, ЧЕЛОВЕК
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments